Названия моих новых работ будут построены из звуков, основанных на ощущении движения, настроения или цвета. «Фру-фру», «Мям-мям», «Ля-ля». Ципа-дрипа, к примеру, на что это может быть похоже? Это фантазии и иллюзии. Как в сумерки в лесу, где коряга не леший, но все равно не покидает ощущение какого-то постороннего присутствия.
2005 ноябрь, мастерская, 21.30. Лаврентий Бруни.
Москва, в которой все это начиналось – была по-настоящему умирающей столицей огромной древней империи. Целые улицы старого ценра стояли пустые и выжженые, оттого что все жители враз были выселены далеко на окраины. За заколоченными кровельным железом окнами «доходных домов» мигали костры, разведенные прямо на полу внутри покинутых комнат. Эпоха того, что в Европе давно называлось сквотами: самозахватов брошеных гигантских квартир, ворованного электричества, разбитой сантехники и телефонов подключенных нелегально через кабели каких-то организаций. Это было очень романтичное, но и очень темное в прямом смысле слова время. Черные окна, темные улицы, грязные машины, а в галереях суровые, сдержанные инсталляции и очень редко картины. Советское искусство отступило. Царство романтического постконцептуализма отдало власть в руки всемогущих кураторов, сложных концепций и художников, отрицающих саму идею профессионального рисования красками. Невероятной величины букеты Лаврентия Бруни получились совсем не задеты ни одной из стадий конца тысячелетия, кризиса репрезентативности или политической катастрофы бывшего СССР. Чудо. Но не безпочвенное.
Чему и как учился Лаврентий Бруни - никто не видел. Это потом академические штудии составили обязательную часть его профессиональных будней, а тогда первые же его большие картины – получились шедеврами без какой либо ощутимо длинной предыстории или подготовки. В них было все, что положено европейскому букетупо истории искусств: нежность и трепетность цветов античности, роскошь и колористическое богатство цветов 17 и 18 века, космическая геометричность букетов модернизма и страшноватая, но искренняя дикость современной живописи. Взятые из воображения полевые цветы Лаврентий увеличил так, как их могла бы видеть бабочка или пчела. Он так же выбрал специальный не «советский» и не «чемоданный» размер холстов: очень большие, почти квадраты 2-2.5 м. Обнаружилось, что увеличение размера букета в разы требует своих технических приемов и немалой физической подготовки.
Отягощенный прошлым своих знаменитых предков Бруни и Бальмонтов и уверенностью в каком-то врожденном знании художественной правды, Лаврентий Бруни взялся экспериментировать с живописью совершенно безжалостно. Он отказывал ей по-очередно в самом главном: то в цвете, то в основе, то в форме – и, казалось, совершенно не опасался, что однажды средства выразительности могут предать его. Следом за “первым букетом..” и “Маками” появились “тюльпаны с серенью..” нежнейшего розового и великолепного бледно сиреневого цвета -- букет посвященный матери. Цветы наимрачнейшей мрачности (“Черный букет.
страница 2 >> 
