Домик имел и холсты. Впрочем, холсты — лирические пейзажи и портреты — он писал в основном для души. А на жизнь зарабатывал как художник-монументалист: делал витражи, мозаики, рельефы — звонкие и яркие, наряжающие в праздник убогие коробки типовых зданий. Крепкий, признанный мастер, он, в общем-то, был вполне успешным оптимистом. Насколько в России ХХ века мог быть успешным и оптимистичным сирота, беспартийный, еврей.
Пел о том, что видел
А ПОТОМ в стране начался капитальный ремонт, и его радостный талант оказался ненужным. Он сравнивал свое поколение с обитателями зоопарка, которых некие благодетели вышвырнули из клеток, не потрудившись обучить, как жить на воле. И даже как сопротивляться, тоже толком никто не знал. В восемьдесят восьмом году Художник в первый и последний раз решил выйти на демонстрацию — на защиту Культуры.
— Ты опытный человек, сделай мне плакат-бутерброд, — попросил он.
— Может, не стоит? — засомневалась я, опытная. — Еще «демократизатором» по хребту достанут.
Тогда он вспомнил сказку, которую рассказывал своим детям: о двух лягушках, угодивших в крынку с молоком, — одна сдалась и утонула, а другая барахталась изо всех сил, пока не сбила масло. И Художник решил барахтаться — но так, как умел и любил. В конце концов, он и вправду крепко владел своим ремеслом.
Можно было вернуться к лирическим пейзажам или вообще начать лепить нечто модное и конвертируемое — свечечки и березки. Но он, мужчина, глава семьи, переживший пытку ненужностью, выбрал тесные врата. Он, как акын, запел о том, что видел вокруг. О России, сбитой с толку, потерянной, жалкой, но и такой всех краев дороже, — свидетельствуя, обвиняя и возвышая.
Он писал загаженный Арбат, оскверненный символ шестидесятников: наглые купчики и выставленные на продажу женщины, ордена и знамена — «Свободная торговля».
Оборванная Мать со спящим — или мертвым? — Сыном примостилась на заплеванном полу подземного перехода — «Нищая».
Летящий над баррикадой Лебедь в белой балетной пачке, ожесточенные люди и придавленная камешком бумажная иконка у горки мелких подмосковных яблок — «19 августа 1991. Яблочный Спас».
Дом-корабль с обугленным парусом, на асфальте багровая лужа и человеческий силуэт мелом — «Расстрел Белого дома».
Дюжие омоновцы в серебристых шлемах-сферах волокут худенького парнишку с обрывком красного в руках — «Расправа». По дате — 1986 год — понятно: расправляются с демократом.
Вновь марсианские шлемы и демонстранты, под ногами обрывки красного: «С праздником, дорогие товарищи!». Это «Первомай 93-го года» — расправляются с коммунистами.
Язык, понятный каждому
Я ДУМАЮ, что сначала Художник просто защищался от хаоса. И брошенный им вызов был попыткой удержать равновесие. Но тут произошло нечто столь же удивительное, сколь закономерное: мастер не просто стал писать про другое — вновь обретая смысл жизни и уверенность в себе, он стал писать по-другому: с сумасшедшей энергетикой, ярко, мощно, дерзко. Настолько по-другому, что прошлые работы, казалось, принадлежат не ему.
страница 2 >> 
