|
По проекту известного скульптора Константина Михайловича Мерабишвили в 1942 году в центре Тбилиси на площади, которую коренные тбилисцы продолжают по-прежнему называть Земмель, был установлен памятник гениальному Шота Руставели. В тот памятный день Грузинская дивизия дала здесь клятву и сразу же отправилась в бой — враг был в 35 километрах от Тбилиси. Площадь Руставели — своеобразный бренд города. Но многие не знают, что и памятник, и территорию, прилегающую к станции Тбилисского метрополитена, которого тогда еще не было, Константин Михайлович Мерабишвили планировал более масштабно. Мастерская скульптора — его духовная обитель. Сюда не заходят без разрешения мастера. Сегодня здесь работает сын Константина Михайловича — академик Академии наук Грузии, действительный член Российской Академии художеств, народный художник и почетный гражданин Тбилиси Мераб Мерабишвили.
— У вас в мастерской два одинаковых барса, один — из бронзы, другой — из гипса. Судя по проекту Константина Михайловича, это скульптурные эпизоды памятника Руставели, которые не были воплощены в жизнь?
— Да, барсы, к сожалению, так и остались здесь. Когда был объявлен всесоюзный конкурс, из представленных 50 работ утвердили проект моего отца. Он включал в себя несколько этапов строительства. На завершаюшем этапе должны были возвести колоннаду с двумя пилонами. Когда в 1966 году здесь построили метро, нас ни о чем не спросили. У станции метро «Руставели» могло быть два выхода, фойе разместилось бы в двух пилонах. Но вышло не так, как задумывал отец.
После конкурса он получил ценный подарок от своего учителя — известного скульптора Якова Ивановича Николадзе, основателя «круглой скульптуры» в Грузии. Он тоже принимал участие в конкурсе, но не победил. Яков Иванович пришел к нам утром и со словами: «Я учил вас стрелять, но ты выучился лучше всех и первым прицелился в меня, а потому я передаю в твои талантливые руки самое дорогое, что у меня есть…», подарил отцу циркуль Огюста Родена. Мэтр был, в свою очередь, наставником Николадзе.
— Расскажите о вашем отце, каким он был в жизни?
— Он был цельной натурой, красивым, талантливым человеком. Папа был для меня всем. Мы были великими друзьями. Мама не уставала повторять, как мы фанатично любим друг друга. Приходил Константин Михайлович и сразу спрашивал: «Где Мераб?», а я, в свою очередь, всегда спрашивал: «Где папа?». С пяти лет я работал в его мастерской. Когда дело касается искусства, отношения между отцом и сыном не вмещаются в родственные рамки. Но наши взгляды, подход, критерии в искусстве сходились во многом. Мы обогащали друг друга идеями. Он скончался в 1993 году. Его смерть для меня невосполнимая утрата. В июле прошлого года ему исполнилось бы 100 лет.
— Что было вашей первой работой, какая из них вам наиболее дорога?
— Первая работа — памятник Александру Грибоедову, что на набережной. Годы учебы в аспирантуре связаны с памятником Илье Чавчавадзе. Затем я работал над конным памятником Эрекле II в Телави и генералу Багратиони — его установили в Ортачала. В 1985 году галерею моих произведений пополнил памятник Шота Руставели в Венгрии. Позже — памятник Н. Н. Боголюбову в Дубне. Полководцу Багратиони в Москве в 1999 году я посвятил конный памятник — одну из моих последних работ. Какая из них мне дороже всего? Я отвечу словами поэта Давида Самойлова: и всех, кого любил, — разлюбить уже не в силах… Все они дороги мне, как родные дети, я вижу все их изъяны. А зритель их не замечает, более того, ему нравятся именно эти детали. Потому громогласно о недоработках уже не заявляешь.
— В искусстве всегда есть стремление к совершенству…
— Гений великого Пушкина неоспорим, но его рукописи говорят о том, как много иногда приходится трудиться, чтобы твое произведение стало гениально простым. Настоящее искусство никогда не должно вызывать отвращения, вы не должны чувствовать запах пота, хотя его должно быть пролито много, очень много.
— Кому бы вы хотели поставить в Грузии памятник?
— Амирани — прототипу греческого Прометея. Исходя из моего эскиза, я рассчитывал сделать его высотой в 40 метров и приковать к Кавказскому хребту, где проходит газопровод. Можно подвести к памятнику газ, и тогда там будет гореть «вечный огонь».
Я подготовил проект памятника Ревазу Лагидзе, автору «Тбилисо», специально к его 80-летию, и комиссия Министерства культуры утвердила этот проект. Прошло уже пять лет, а памятник не установлен — нет средств.
— У каждого вида искусства свои особенности, монументализму здесь отведена особая роль.
— В годы учебы в Академии художеств и в дальнейшем всю жизнь мы, скульпторы, учимся правильно работать с формой, габаритами, ландшафтом, показывать трехмерное изображение в лучшем свете, так, чтобы памятник в пространстве зазвучал… Он открыт всем ветрам, в отличие от салонного искусства. В мастерской каждое увеличение скульптуры дает новые формы, образ, новый смысл, как если табуретку увеличить в два раза, получится стол.
Самый активный период установки памятников бывает тогда, когда в стране созревает идеология. Они нужны ей как некое утверждение. Блестящий пример этому — Ренессанс. Католическая церковь нуждалась в утверждении своей духовной культуры и идеологии в произведениях искусства. Для этого она привлекла лучших, великих мастеров эпохи. Помимо этого, есть и другие факторы. В эпоху Ренессанса у аристократической элиты — Лоренцо Медичи, Сфорца — было достаточно денег, вкуса и потребностей, чтобы тратить их на подлинное искусство, и оно достигло своего расцвета. Искусство живет тогда, когда в нем есть потребность.
— Вы сторонник классического искусства?
— Не буду утверждать, что «вода в мое время была мокрее», нет, но я сторонник канонического искусства. Есть непреходящие ценности, произведения, которым не нужны адвокаты. Люблю Баха и Бетховена, Чайковского и Рахманинова, хотя не жил в их эпоху. Я не понимаю, почему искусство должно быть свободно от канонов? Во время Ренессанса стали вспоминать утерянные каноны мастеров Египта, Греции, Древнего Рима — нашли лишь малую часть. Ее мы видим сегодня в произведениях эпохи Возрождения, а если бы каноны сохранились полностью? Вы представляете, как бы это обогатило искусство в целом?
— Творения древнегрузинских зодчих, которые чутко понимали гармоническую связь архитектуры и природы, и сегодня — вне конкуренции…
— Грузинская архитектура — великая архитектура. И дело здесь не в масштабах и количестве, а в гармонии, пропорциях, в том, как и где строились даже самые маленькие церкви, ландшафт для них всегда подобран идеально.
Светицховели — непревзойденное творение, Алаверди… Этот монастырь выглядит несколько обветшалым. Его стены — из кирпича, они оштукатурены. Светицховели — другой, он из камня и следить за ним легче.
О Тбилиси стали заботиться, благоустраивать город — это приятно. Начали много строить, и это радует. Но в некоторых случаях строительство идет сумбурно. Жаль, если Тбилиси потеряет свой колоритный, неповторимый облик и превратится в безликий город, каких в мире и так уж достаточно. Вероятно, это постепенно будет учитываться, и все станет на свои места.
— Какой город в плане архитектуры и монументализма для вас — эталон?
— Конечно, Рим. Я восхищаюсь скульптурой Древнего Рима, архитектурой эпохи Возрождения и Египта — вот где настоящий монументализм, наука и искусство в одном лице. И, заметьте, каждая из этих эпох выражала свою идеологию. Греки — рабовладельческую демократию, египтяне — идеологию деспотизма, Рим — феодализм, Франция — буржуазное искусство. Это закономерность. Поэтому и сегодня нужно жить и творить современность.
|
